Млечный Путь
Сверхновый литературный журнал, том 2


    Главная

    Архив

    Авторы

    Редакция

    Кабинет

    Детективы

    Правила

    Конкурсы

    FAQ

    ЖЖ

    Рассылка

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru




Михаил  Максаков

Ночная встреча

    Кот играл с мышью. Огромный, пушистый, в обычное время ленивый и сонный, сейчас он весь пружинился легкой, взрывной энергией. Потискает мышь зубами – и пустит. Да еще и лапой подтолкнет: беги, мол, что же ты! А когда затравленный серый зверек, сделав два-три нерешительных шажка, вдруг опрометью бросался к пахнущему родимым гнездом лазу в подпол, кот на мгновение припадал к земле, прищуривал загоревшиеся глаза и весело вскидывался наперехват.
     – Ишь чё творит, м-мерзавец! – сидя на крылечке, посмеивался Артемий Сидорович. – Ишь выкобенивается, м-муркин сын!..
     Долгий летний день благополучно заканчивался. Соседние дачные участки уже опустели, набирая силу, дружно заголосили сотни, нет, тысячи телевизоров. Огромное красное («К вёдру!» – отметил про себя Артемий Сидорович) солнце уже наполовину ушло за верхушки далекого, на том берегу реки, леса, стал по-ночному заметнее ветерок, звонче – разнообразные шумы и шорохи.
     Артемий Сидорович босой ногой, желтым ороговевшим ногтем большого пальца, царапал теплую, бархатистую, ласковую, свою до последней бубочки землю и весь томился в нетерпеливом ожидании. Голова у него болела вот уже пятый день, и он, отродясь не признававший врачей, как-то свыкся, смирился и с этой болью, и с настигавшими его порой провалами сознания, когда он вдруг спохватывался, что не помнит, чем занимался только что. Он полагал, что подхватил какой-то хитрый вирус, и это совсем не причина, чтобы бежать к врачам или валяться в постели. Особенно по ночам.
     Каждую ночь, высидев час-полтора с погашенным светом, пока на улице все стихнет и успокоится, он осторожно прокрадывался в сад и, почти невидимый в синем шерстяном тренировочном костюме, купленном по случаю у жаждущего опохмелиться бывшего, видать, спортсмена, скользил в ночной темноте по своим обширным владениям. И едва ли не каждый раз, проявляя неожиданную прыть, ловил какого-нибудь оплошавшего сопливого злодея. Хлеща по изнывающей от боли и ужаса кожице пучком крапивы, он чувствовал себя не просто хозяином, защитником священной и неприкосновенной частной собственности. Нет, он являл тогда собой сурового, но справедливого отца, воспитателя, борца против разврата, легкомыслия и безалаберности. Он выколачивал из подрастающего поколения ложь, распущенность и озорство.
     Вот уже десять лет как Артемий Сидорович Гусаров жил один-одинешенек на своем законном, приобретенном на трудовые копейки дачном участке. Когда-то здесь бедовала родная его деревенька, он даже помнил место, где во время оно робко жалась к земле отцовская развалюха. Но потом город неприметно придвинулся и подмял окрестные раздолья, пощадив лишь небольшие островки – дачи.
     Жена у Артемия Сидоровича в одночасье померла, дети бесследно канули в том суетном мире, что простирался по ту сторону прочного, как тюремная стена, сложенного из силикатного кирпича с пущенной поверху колючей проволокой забора. Попробовал он как-то лет этак пять назад пустить квартирантов – молодую студенческую чету. Да не вынесла душе чужой безалаберности, распущенности и мотовства. Указать? А кто он им такой? А так смотреть – извелся весь, исказнился. Отказал жильцам от квартиры. Остались от студентов только бутылки из-под кефира – их Артемий Сидорович тут же сдал знакомому продавцу с невеликой скидкой – да груда потрепанных книжечек и журнальчиков, все больше фантастика. Книжечки эти он изредка почитывал, крутя головой и посмеиваясь: это ж надо такое набуровить!
     С годами в душе Артемия Сидоровича, начисто поглощенной заботами о ранних огурцах и поздних яблоках, не осталось места для ненужных сантиментов. Да и голова была с утра до ночи занята делом. И то сказать, шутка ли – с выгодой сбыть аппетитную, но скоропортящуюся продукцию? Не прозевать момент, не прогадать, не продешевить, вывезти ее, голубушку, на рынок день в день тогда, когда цены уже взлетели на верхотуру, но не успели еще зашататься…
     Все благополучие Артемия Сидоровича было построено на овощах и фруктах. Прочный каменный дом о пяти комнатах при мезонине, белоснежные с голубизной стены, синие наличники, коричнево-красная железная крыша. Просторный гараж с салатного цвета труженицей «Нивой», собственноручно оборудованное водяное отопление – своя мини-кочегарка, новейшие радиаторы, украшенные декоративной решеткой. Хлев, где постанывал изнемогающий от сала боров да копошились в мякине породистые несушки… Приходила ему, правда, раз в месяц и пенсия, выслуженная непыльной работенкой в одной небольшой, тихой конторе, но была она, эта государственная подачка, на фоне всех его заработков чисто символической.
     Врагов, впрочем, как и друзей, у Артемия Сидоровича давно уже не имелось. Разве что соседи, вполне возможно, завидовали его оборотистости да благополучию. Только вот окрестная детвора… Ни колючая проволока, ни бутылочные осколки, зло посверкивавшие в лунные ночи на гребне забора, ни годовалый дог по кличке Душман, и нравом, и видом соответствующий кличке, ни хитроумные ловушки и капканы, которые Артемий Сидорович изобретательно устраивал в самых непредвиденных местах, – никакие ухищрения не в силах были отвадить, устрашить настырную пацанву. Бессильная злоба порой выгоняла Артемия Сидоровича на крыльцо и заставляла вздымать над головой узловатые, мозолистые руки и бросать на ветер слова отнюдь не любви и радости. А уж если кто попадался ему в руки – пощады не жди! Уж тут Артемий Сидорович отводил душу, разделывая негодяя свежесорванной, специально для этой цели рассаженной по всему участку какой-то особо злой, китайской, как заверили его, крапивой. С неделю потом отлеживались неудачники в лихорадке. А выздоравливали – и опять их тянуло в этот сад.
     И вот ведь загадка: добро бы у Артемия Сидоровича обретались какие-то особые деликатесы. Так ведь нет! Обычные, хотя и ухоженные, местные сорта, каких полно было в этом благословенном уголке города неподалеку от большой, многоводной, а некогда и многорыбной реки…
     Если глянуть на этот район с излюбленной кинематографистами высот птичьего полета, он представлялся сплошным садом, зеленым, густым, пышным, и в этой зелени едва просматривались узкие асфальтированные улочки да разноцветные – железные, черепичные, шиферные, толевые – крыши дачных строений. Если же смотреть на жизнь с высоты обычного, пусть даже акселерированного гражданина, вышагивающего, скажем, по одной из этих кое-как покрытых пятнистым, в выбоинах асфальтом улочек, то за невиданным разнообразием заборов, изгородей, плетней, живоплотов, оград, тынов и частоколов можно было увидеть где жалкие, поросшие крепышом-бурьяном грядки, где роскошные, под синтетической пленкой оранжереи, где хилые, покосившиеся избушки на цыплячьих ножках, а где и просвечивающие сквозь кусты малины и смородины гаражи. Словом, чего там только не углядишь на этих клочках частной собственности, изрезавших стиснутый кварталами новостроек островок благодатной, почти неподпорченной цивилизацией земли. Каждый жил здесь, не заглядывая к соседу, по собственному разумению, и все одинаково дышали густым, тягучим, настоянным на аромате трав и цветов воздухе, здоровели, крепли, набирались сил для трудов и забот, для дум и борений…
     Так и разменивал бы свои годы Артемий Сидорович, в поте лица зарабатывая на масло к черному хлебушку, выслуженному прежним своим, как говорится, общественно-полезным трудом, и время от времени наслаждаясь полнощными забавами, когда б не вчерашний случай…
     Тощая мальчишеская задница, синевато светясь незагоревшей кожицей в щедром сиянии полной луны, дергалась, моталась из стороны в сторону, вся так и ходила ходуном. Короткая клетчатая рубашонка задралась кверху, обнажив узенькую поясницу с отчаянно, по-ужиному извивающимся позвоночником. Крепко сжатыми коленями Артемий Сидорович ощущал крупную, безостановочную дрожь охваченного ужасом детского тельца, чуял частые, сбивчивые удары загнанного сердчишка, даже слышал, казалось, как, бурля и холодея, накапливается в легких у пойманного на горячем воришки истошный и безнадежный вопль. А у него, у хозяина, левая рука придерживала пацана сбоку, чтоб не елозил, а правая в специально припасенной для подобного случая старой кожаной перчатке, сжимая толстый пучок крапивы, совершала сладостно-медленный замах. Вот сейчас она остановится на мгновенье, сделает паузу, тешась силой и властью, и – пойдет вниз, неумолимая, как судьба.
     – Чтоб в чужие сады-огороды не ла… - нараспев протянул привычное присловье Артемий Сидорович.
     Но тут рука его внезапно ощутила на своем пути непредвиденное препятствие. Артемий Сидорович в недоумении поднатужился, однако рука не сдвинулась с места. Тогда он шумно перевел дыхание и медленно обернулся. Позади него обнаружился невесть откуда вывернувшийся щуплый на вид паренек в обтерханных джинсах и похожей на солдатскую рубашке с матерчатыми погончиками и высоко засученными рукавами. Правая рука паренька удерживала на месте кисть Артемия Сидоровича, а левая спокойно отдыхала за широким офицерским ремнем. Встретившись взглядом с хозяином, паренек тихо и вежливо попросил:
     – Не надо…
     Артемий Сидорович как-то даже растерялся от такой наглости. Попытался отнять руку – не осилил. Чужие пальцы туго охватывали запястье. Все еще зажимая коленями притихшего пацана, Артемий Сидорович сорвавшимся голосом пригрозил:
     – Не замай!.. Пусти, а не то…
     А сам, потихоньку остывая, приценивался к незнакомцу. Кто таков? Личность вроде как знакомая, а с другой стороны, никогда в этих краях не попадался. С первого взгляда юноша, а приглядись – не так уж и зелен. Лет тридцать пять, а то и сорок. Нынче народ несолидный пошел, легкий да верткий. Сам-то Артемий Сидорович и в двадцать пять выглядел на все пятьдесят – матерый, неторопкий, основательный, да так с той поры и не изменился. Даже не поседел. А теперешний народ не разберешь. Артемий Сидорович припомнил: сказывал кто-то на рынке, что вроде где-то по соседству, через три участка, поселился не то доцент, не то целый академик. Да и сам мельком видел, когда ехал на своей «Ниве» с рынка утречком в понедельник, как спешила оттуда к автобусной остановке несолидная компания – все с бородками, в джинсах да узорчатых рубашенциях.
     А с другой стороны, хоть бы и академик. Академик – это он там, в своей академии. А здесь он – нарушитель прав частной собственности. Как он вообще попал в чужой сад? Да еще и на хозяина руку подымает. Что с ним сделать? Собаку спустить или просто морду начистить? Нет, за собаку к ответу притянут. А вот пару затрещин отвесить – не повредит…
     Пока Артемий Сидорович хмуро размышлял в поисках наилучшего разрешения возникшего конфликта, незнакомец, не отпуская хозяина, нагнулся и свободной рукой вытолкнул голову пацана из колен Артемия Сидоровича. Пацан от неожиданности уселся прямо голой задницей на землю. Парень сказал ему только: «Брысь!», и того будто ветром сдуло. Тогда незнакомец отпустил руку Артемия Сидоровича и отступил на шаг. Сунул большие пальцы обеих рук за ремень.
     – И больше никогда так не делайте, – по-прежнему вежливо и негромко проговорил он.
     – Ах, ты… – даже задохнулся от прихлынувшей злобы Артемий Сидорович. Нет, только собаку! Только собаку на него! Ух, и разделает же Душман этого наглеца!
     Он дернулся было к собачьей будке, где молча рвал тяжелую цепь Душман.
     – Не надо! – голос незнакомца стал суше и тверже. – Без глупостей!
     Его маленькие, посверкивавшие в лунном свете глазки уперлись Артемию Сидоровичу прямо в переносицу. Артемий Сидорович хотел, однако не смог отвернуться от этих светящихся глаз. И внезапно похолодел, узнавая парня.
     – Петька? – хотел он выкрикнуть – да голос перехватило. – Петька, ты? – шепотом спросил он.
     Парень вздрогнул, вгляделся. Неуверенно произнес:
     – Темка?..
     Но глаз не отвел. На стыке бровей, там, где сосредоточился жесткий взгляд паренька, кожа вдруг стала деревенеть. Оцепенение кругами расплывалось по голове, по рукам, по туловищу. Мир вокруг постепенно утрачивал резкие очертания, в мозги просачивался знобкий холодок. Что-то звенело так нестерпимо высоко, что барабанные перепонки еле выдерживали. Потом тело исчезло, осталась одна голова, она начала расти, раздуваться… И вдруг взорвалась со страшным грохотом, разлетаясь бесчисленными осколочками далеко по всей округе…
     Опомнился Артемий Сидорович, по всему видно, не скоро, Луна далеко переместилась по посветлевшему небу. Откуда-то набежали легкие сероватые облачка. Ветерок тихо перебирал жесткую листву яблонь.
     Артемий Сидорович молча встал и попытался припомнить, что с ним произошло. Воспоминания остались какие-то смутные и малоправдоподобные. Если по совести, то настоящая дрянь, чепуха и несуразица, как в тех дурацких книжках, что сохранились после жильцов.
     Вроде бы лежал он на высоком прохладном столе в небольшой, светлой и почти пустой комнате. До самой бороды укрывала его белая простыня. Прямо перед глазами торчала какая-то штуковина, похожая на огромный фотоаппарат. Голову он, как ни тужился, отвернуть не сумел. Где-то в стороне слышались деловитые голоса:
     – Даю усиление…
     – Начало тридцатых?..
     – Идет резонанс…
     – Фокусировку!..
     – Есть начальная точка…
     Потом нарастающее жужжание и – тьма. Только над самым ухом Петькин голос. Отчетливый и ясный.
     – Никакого вреда мы тебе не причиним, Тема. Теперь нам ясно, от какой точки твоя жизнь искривилась, ушла не в ту сторону. Но дело можно поправить. Это в наших силах. Не стану тебе объяснять, все равно не разберешься… Словом, если захочешь начать сначала, не так, как сейчас – на даче у тебя есть зеркало. Большое зеркало в дубовой раме. Захочешь начать сначала – уходи в зеркало. В зеркало уходи, понял? Если не захочешь – плохо тебе будет. Очень плохо. Хуже некуда…
     Артемий Сидорович поскреб затылок, взглянул на светлеющее небо и поднатужился, чтобы сообразить, что к чему, но так ничего и не придумалось, а потому он в сердцах плюнул и пошел спать…
     И вот сейчас, следя за сытым баловством дородного кота и пытаясь настроиться на удачную охоту, Артемий Сидорович никак не мог отвязаться от воспоминаний о произошедшем. «Ишь привязался! – наконец разозлился он. – Баста! Было – и сплыло! Мой участок, что хочу, то на нем и ворочу…»
     К вечеру он, как обычно, ушел в дом, посидел у телевизора. Потом, выключив свет, выждал, как паук-крестовик у раскидистой паутины…
     Сердце у Артемия Сидоровича билось все-таки неровно, с перебоями. «Простыл, что ли, вчера? – подумал он. – Вон сколько на мокрой траве провалялся. И все по милости того шелапута…» Странные перепады температуры бросали его то в холод, то в жар. Не было того привычного удовольствия, которое он всегда испытывал на своей паучьей охоте. Временами даже чудилось, что сознание вот-вот отключится, в голове мстилось, паморочилось…
     – Темка, спишь? – услышал он голос матери…
     «А ведь мертвая… – холодея, подумал он. И тут же спохватился: – Это с чего это она мертвая? Чего это я буровлю?...» Он лежал на полатях в недавно доставшейся его родителям кулацкой пятистенке. За перегородкой возился отец – курил, кряхтел, кашлял. Мать, мельтеша по горнице, что-то с подвывом рассказывала, то и дело посмеивалась. Темка, притворяясь спящим, выжидал. Был уговор с Митяем и Петькой сегодня ночью наведаться в соседский сад…
     – Сенца я принесла, – пристанывая, с привычно-угодливой, въевшейся за годы нужды сиротской слезой в голосе сообщала мать. – Да зернышек захватила…
     – Ты гляди, – перхая, откликнулся отец. – Заметют – не поглядят на наше бедняцтво.
     – И-и, что ты! Не заметют! Я ведь хи-итрая, – захихикала мать.
     – Сейчас надыть гресть да гресть, – забубнил отец. – Все в дом тащить надыть. А уж как колхозы энти порушатся – тут же и объявимся! Был Сидорка Гусаров шантрапа, а стал хозя-а-аин!.. Хозя-а-аин… – еще раз со смаком протянул отец, даже басок у него невесть откуда прорезался. – И на хрена мне тогда эта Аверкина изба? Свой дом отгрохаю! С мезонином! А с Тишки Аверкина могарыч сдеру: избу-те сберег!..
     Артемий Сидорович резко тряхнул головой, открыл глаза. Было темно и тихо. Заснул, что ли? Он встал с кресла, подошел к окну. Пора!..
    
     Голоса стихли. Темка для верности перемогся еще сколько-то времени, прикидывая заодно, может, зря открестился ехать в город, на завод, в какую-то фызыву, куда заманивали наезжавшие днями вербовщики, потом осторожно сполз с полатей, как был босиком, в портках и рубашонке прокрался к окошку. Рама отворилась без скрипа. Темка головой вперед перевалился через подоконник на теплую, мягкую землю, крепко припахивающую свежим навозцем, замер, прислушался. Было тихо. Он встал и, пригибаясь, двинулся к заплоту.
     Из-за сарая послышался короткий свист. Темка свернул туда.
     – Чего долго? – недовольно пробурчал навстречу ему едва различимый в темноте Петька.
     – Никак не засыпали, – оправдался Темка.
     – Возились, небось? – тоненько хихикнул Митяй.
     – Да не, балакали… Ну что, пошли?
     Они крадучись зашагали к соседскому саду.
     – Ну че? – уточнил по дороге Петька. – В город со мной пойдешь?
     – Да ну его! – отнекался Темка. – Чего-то боязно.
     – Ну, гляди…
    
     Артемий Сидорович бесшумно выскользнул на крыльцо, а оттуда – в сад. От ночной свежести засвербело в носу. Артемий Сидорович, чтобы не чихнуть, почесал переносицу, прижмурился. Было тихо, только где-то поодаль перебрехивались собаки. Луна стояла такая круглая, такая близкая, что, казалось, можно ее потрогать. «Была б она из золота, – покачав головой, прикинул Артемий Сидорович, – да разрезать ее на куски да продать… Это ж сколько мильонов будет!..» Он опустил голову, огляделся по сторонам, прислушался. Странно: что-то в саду было не так. Деревья стояли чуть иначе, забор померещился пониже и потемнее. Даже воздух был другой: не фосфорными удобрениями он припахивал, не дустом, к которому нос уже принюхался, притерпелся, – навозцем, натуральным навозцем, какого давненько не видывали в этих краях.
     Но спокойно осмыслить все эти изменения Артемию Сидоровичу не удалось. Краем глаза он приметил, как над забором на мгновение взметнулась чья-то легкая фигурка и тут же исчезла. Только кусты словно бы вздохнули, принимая постороннее существо. «Есть!» – мысли у Артемия Сидоровича, как поезд на стрелке, свернули на нужную, наезженную колею…
    
     Темка лез первым. Босую ногу он аккуратно устроил на Петькиной спине, которая ощутимо колебалась и пружинила, потом поднатужился и перевалился через забор. С оглушительным, как ему показалось, шумом грохнулся в расступившийся куст смородины. Затих, затаился. Не слухом, чуть ли не кожей, а скорее всего вставшими дыбом реденькими черными волосиками, равномерно покрывавшими все его тощее, жилистое тело, он уловил невдалеке, за деревьями, какое-то движение. Сердце замолотило, гоня в голову кровь. Темка напрягся, свернулся, точно пружина, перед прыжком…
    
     Зорко вглядываясь в темноту, Артемий Сидорович продвигался вперед. Наметанный глаз поймал светлое пятно под самой оградой. Только бы не упустить! Он так резко рванул к забору, что даже позвонки в пояснице хрустнули, полоснув острой болью. Светлое пятно, обретая очертания человеческой фигурки, вскинулось вверх… Поздно! Тоненькая щиколотка задергалась в цепких пальцах Артемия Сидоровича…
    
     Зажмурясь и зажимая ладонями лицо, Темка старался не дышать и не двигаться, но не мог удержать мелкой и частой дрожи. Если бы ему предложили сейчас же, на месте, умереть, он тут же бы согласился – только бы исчезло это невыносимое чувство ожидания неизбежной и, как он сам понимал, справедливой расплаты. «Боженька, миленький, – молился он про себя, – пусть он меня отпустит, и я никогда, ни за что, ни за какие коврижки не полезу больше в чужой сад…» Но тут что-то жесткое сдавило ему шею, он затрепыхался, точно курица в руках у повара, засучил ногами, заелозил…
    
     Снова какое-то странное ощущение охватило Артемия Сидоровича. Словно бы чья-то могучая клешня стиснула ему холку, так что даже дыхание перехватило. Он непроизвольно повел головой, поджал плечи. Ощущение не проходило. Оно только временами как бы отдалялось, ослабевало, а потом снова усиливалось, и снова ослабевало. Под сердцем возник тревожный холодок, но Артемий Сидорович не допустил себя до паники, нарочито громко и замысловато выругался. Помогло. Поджав губы, он стал деловито устраивать голову пацана у себя между коленей…
    
     Темка уже не соображал, что с ним деется. Неведомая сила перевернула его и сунула куда-то, где пахло потом и мочой, потом голову зажало так, что даже между ушами хрустнуло. Ноги и руки у Темки беспорядочно мотались во все стороны, хребет извивался ужом. Грубые руки повозились у него на животе, что-то треснуло, пониже спины обдало холодком. Темка, обхватив чьи-то толстые, как столбы, ноги, отчаянно прикусил губу…
    
     Артемий Сидорович поднял лицо кверху, к звездам. Далеко-далеко, в прохладной вышине, ровно струился Млечный путь. Огромная луна все так же неподвижно висела над соседним домом, ее края казались острыми и ровными, Где-то заржала лошадь… Откуда здесь лошадь?.. И этот запах навоза… Что это? Где он? И – кто он?..
     Давно позабытое чувство вдруг краешком задело заскорузлое сердце Артемия Сидоровича – чувство красоты окружающего мира, красоты дармовой, непродажной, никому не принадлежащей, но вместе с тем яркой и вдохновенной…
     Яростно перекосив рот, Артемий Сидорович выдрал пук крапивы и ударил…
     Резкая боль – словно кипятком поясницу ошпарило…
    
     Темка дернулся, заверещал…
    
     Артемий Сидорович дернулся, замер… Снова ударил…
     Стон пополам с рычанием непроизвольно вырвался у него сквозь стиснутые зубы…
     Кто стонет?.. Пацан?.. Он сам?..
     Артемий Сидорович зажмурился и пошел остервенело стегать куда ни попадя беззащитно обнаженное тело. Пот выступил у него на лбу, защипало в глазах. Он что-то кричал – не то ругался, не то плакал. А рука, словно заведенная, ходила вверх-вниз, вверх-вниз, и кожа горела на спине и пониже, и жар подступал к самому сердцу…
    
     Темка уже перестал ощущать боль, только жаром обдавало все тело, из горла тянулся уже не крик, а сип…
    
     Артемий Сидорович разжал пальцы, крапива посыпалась на землю, холодную, мокрую, освежающую. А рука все продолжала дергаться – вверх-вниз, вверх-вниз…
    
     Колени внезапно разжались. Темка обессилено выскользнул на траву, холодную, мокрую, освежающую. Не открывая глаз, услышал чьи-то грузные шаги. Сам не понимая, что делает, встал на четвереньки, пополз. Нащупал шершавую поверхность забора…
     – Петь… Петька! – позвал срывающимся шепотом.
     Чьи-то руки подхватили его под мышки, потащили кверху…
    
     Артемий Сидорович, даже не поглядев на рухнувшего в траву мальца, зашагал напрямик, через кусты к дому. В голове стоял туман, подташнивало. Все тело горело и чесалось. Он шатался, раза два споткнулся и упал. Наконец навстречу вынырнуло знакомое крыльцо. Он ткнулся руками в теплые, гладко оструганные ступеньки, на карачках вскарабкался наверх. Дверь была отворена. Артемий Сидорович дополз до кровати, рухнул лицом в подушку…
    
     Темка стоять не мог. Петька с Митяем подхватили его с двух сторон, повели к избе. Всю троицу мотало, как подгулявших мужиков. Темка еще слышал, как ребята осторожно открывали окно, потом засветилась лампа, душно пахнуло вонью родимой избы, и голос матери испуганно спросил:
     – Это чего это?..
     Теряя сознание, Темка вдруг ни с того, ни с сего подумал: «Очуняю – в город надыть подаваться… На завод…»
    
     Артемий Сидорович очнулся в полной темноте, Пошарил руками – постель. Успокоительно тикал будильник. Голову – будто свинцом залили. Кожа на спине и пониже по-прежнему горела.
     Проглотив слюну, Артемий Сидорович встал, на ощупь пробрался к торшеру. Щелкнул – света не было. По знобкому паркету зашагал в кухню, отыскал огарок свечи. Заслоняя ладонью хлипкий огонек, двинулся обратно в комнату…
     Неожиданно к горлу снова подступила дурнота. Вдруг вспомнилось: длинный стол, фотообъектив перед глазами, ровный голос… «Не забудь: надо шагнуть в зеркало…» Он мотнул головой и сообразил, что как раз и стоит перед зеркалом и видит в нем себя. Высокий, основательный мужик в синем тренировочном костюме с белыми полосками по воротнику и вдоль рукавов. В руке – огарок свечи, в лице – бледность, растерянность, пожалуй, даже испуг…
     Он снова моргнул, замотал головой…
     Нет! Этого не может быть!..
     Он отступил на шаг, протер глаза дубленой ладонью…
     В зеркале стоял пацан. Перепуганный, с разлохмаченными волосами, в длинной, до колен, холщевой рубашке. Пацан протер кулаками красные, опухшие глаза, взглянул на него. Рот у пацана открылся, жилы на шее напряглись. Еще миг – и закричит…
     И тогда Артемий Сидорович неожиданно для себя зажмурился и шагнул вперед. Последнее, что он услышал, был звон рассыпающегося стекла. Свеча выпала у него из руки и медленно покатилась по полу. Огонек было пригас, потом ожил, испытующе лизнул тюлевую занавеску…
    
     Темка очухался только через две недели. Отец хотел отходить его вожжами – мать не дала, выплакала. А встал – мигом собрался и ушел. В город. На завод. В ту самую фызыву…
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:




вышка тура купить бу и новые